Бергсон выделяет два типа общества, которые в свою очередь являются источниками двух типов морали: открытое общество – открытой морали, закрытое общество – закрытой морали.
Закрытый тип морали выстраивается вокруг функции социального сплочения и имеет своей целью сохранение рода или просто выживание группы. Существенная черта закрытого общества – принуждение со стороны целого по отношению к индивиду. Закрытые общества утилитарны, сверяют любые свои ценности с полезностью для целого, придерживаются установленных традиций и привычек и наиболее продуктивно проявляют себя в войне.
В открытом обществе личность и творчество ставятся выше интересов сохранения рода. Они «открыты» к новому, приветствуют изменения. Открытое общество также описывается как общечеловеческое, не ограничивающее себя интересами узкой группы.
Бергсон сравнивает закрытые общества с коллективными видами животных, такими как пчелы и муравьи. Общества закрытого типа могут напоминать их жесткостью норм и законов, фиксацией на дисциплине и долге.
Открытое и закрытое общество порождают два типа религий – динамическую и статическую.
Бергсон дает определение статической религии – это «защитная реакция природы против того, что может быть угнетающим для индивида и разлагающим для общества в деятельности ума».
Она «защищает» людей от дезорганизации, от «депрессии» (мысли о неизбежности смерти) и от невозможности предвидения, т.е. подчиняет случайное в глазах людей каким-то религиозным правилам. В разряд статической так или иначе попадает «первобытная религия», о которой Бергсон пишет и особым образом ее трактует, критикуя походя интерпретацию Леви-Брюля.
Для описания статической религии он вводит понятие «мифотворческой функции». Врожденная в человеке мифотворческая функция «вырабатывает» статическую религию. Она врожденная, но не является инстинктом, и скорее «играет в человеческих обществах роль... которую играет инстинкт в обществах животных».
Если мы говорим о традиции, то есть предании человеческом, то в этом смысле православие не является традиционной конфессией. Оно безусловно чуждо всякой традиционности, оно является совершенно нетрадиционной для этого мира религией. Это Откровение Бога из-за пределов мира, и потому оно, конечно, не традиционно ни для какой страны мира. "Если бы вы были от мира, мир бы свое любил. Но так как я избрал вас от мира, потому и ненавидит вас мир". В этом смысле, конечно же, можно сказать, что ислам традиционен, а православие нет. Ислам из этого мира, православие – из другого мира».
Сысоев
>Текст длиннее трех предложений без двачерского слэнга = ИИ
Тип общества довольно расплывчатое понятие, вернее и точнее говорить о культуре. Приведу цитату Крылова: Культуры обычно делят на «открытые» - то есть легко усваивающие чужое и делающие его своим, и «закрытые», куда чужому пробиться трудно, если не невозможно. Скажем, американская культура «открытая», даже на уровне языка, который глотает чужие слова, даже из какого-нибудь гавайского (сейчас wiki – английское слово, обозначающее «сайт с быстро изменяемым пользователям контентом», от гавайского wiki – «быстро»). А вот финская культура – закрытая: финский язык, например, содержит очень мало заимствований, большинство слов там родные финские, даже те, которые в других языках считаются «международными». Или, скажем, армяне: помню, кто-то мне рассказывал, как армянская Академия наук по требованию армянской интеллигенции придумала армянское слово, обозначающее "телевизор". Может, и легенда, но что-то она ухватывает.
Русская культура в этом смысле крайне своеобразна: она одновременно и открытая и закрытая.
А именно – новому слову, понятию или реалии очень просто войти в неё. Но вот получить полные права гражданства очень трудно. Например, русский язык легко усваивает чужие слова, вплоть до самых неорганичных (типа нынешних «брокера», «марчедайзинга», или какого-нибудь «чилл-аута» и «кофе-брейка»). Но они всё равно воспринимаются как времянки, слова-гастарбайтеры, которые как вошли в язык, так и уйдут, едва в них отпадёт нужда. Они как бы закавычены. «Чилл-аут», «кофе-брейк» - над ними висят невидимые кавычки.
Другой стороной того же самого явления является крайне аккуратное обращение с чужими словами, понятиями и т.п. Помнится, Аверинцев обращал внимание на то, что русские старательно воспроизводили фонетику греческого богослужебного языка. Например, имя основателя христианской религии в большинстве языков очень далеко от греческого оригинала: например, на французском Иисуса называют «Жезю». Древнерусский человек говорил «Исус», что было очень близко к греческому, но потом Никон настоял на том, чтобы писать «Iисус», чтобы точно воспроизвести греческое «Ἰησοῦς». Потому что с чужим словом нужно обращаться как с куриным желтком в яичнице-глазунье: главное - оставить целым, не разбивать, иначе «растечётся», «потом не выковыряешь». (И, кстати, излишняя аккуратность Никона оставила христианство более чуждым народу, чем оно могло бы быть, "подчеркнула дистанцию" - может быть, зря).
Это касается не только слов. Абсолютно все культурные заимствования в России, с одной стороны, всегда делаются быстро, а с другой – очень долго остаются неорганичными, «наносными». И очень часто уходят, когда, наконец, появляется своё-русское. Чего иногда приходится ждать долго.
Их не существует, расходимся.