— Что с тобой стряслось, малой? — спрашивает Медведь.
— Да вот волки погнались, еле ноги унёс…
Завернул Медведь Зайца в тряпицу да принёс домой. Раны ему перевязал, калачом сладким накормил: «Спи, ушастый!»
Стали они жить-поживать. Вернётся Медведь с заработков — заяц ему ужин сготовит да на дудочке сыграет, а Медведь его приголубит и раны перевяжет. Сильно его волки подрали, Зайца-то, а одна лапка прямо-таки на ниточке повисла.
Однажды пришли к Медведю его родичи.
— Кто это у тебя тут такой ушастый возле печки шуршит?
— Да вот, зайчонок, я его от волков отбил.
— Эй, поди-ка сюда, косой! Ты сам-то вкусный будешь?
Съёжился Заяц, как будто и не Заяц он вовсе, а Ёж. А Медведь лапой машет: «Не бери в голову, зайчишка-трусишка, не со зла они. Шутки у нас такие, у косолапых!»
Спит ночью Заяц, ворочается, вскрикивает. Слез Медведь с печи, укутал его одеялом получше:
— Не боись, ушастый, здесь никакие волки до тебя не доберутся.
— А ты сам-то меня не съешь?
— Нет, я зайцев не ем. Только мёд да малину, да еще калачи люблю, да еще кубики сахарные.
А Медведь, слышь-ко, в цирке служил. Там он, к слову, к кубикам этим рафинадным и пристрастился — сама-то служба не сахар. Иной раз как вспомнит про неё, пригорюнится, пасьянс разложит да так и сидит до ночи.
Поправился Заяц маленько да задумался — как бы Медведю пособить? Посеял он пшеницу, налились золотые колосья — глаз радуется! Свозил зерно на мельницу, напёк калачей. Лепота!
Живут — не тужат. Заяц всё больше поправляется, да только потянуло его на родные места.
— Что ты, косой! Не пущу я тебя на твою погибель! — хмурится Медведь. — Забыл про волков, как негде было схорониться от них? Да и куда ты с такой лапой – никак не заживёт, дай перевяжу потуже.
Так и живут. Медведь службу свою оставил: отпустили его на вольные хлеба. Захотел он пасеку поставить. Да не простое это дело — пчёлы народ норовистый, они и покусать могут. Незаладилось у него. Стал он всё больше за пасьянсом просиживать.
А заяц — здоровый да весёлый: чем больше в поле работает, тем меньше лапка ноет. А может, и прошла вовсе? Да дядя Миша строгий — за повязками следит, снимать не велит.
И захотел заяц капусты с морковкой. Раскопал себе огород за пшеничным полем, хотел было посадить. Но тут Медведь обиделся:
— Ты теперь, выходит, с поля за темно приходить будешь – а мне одному сидеть? Кто мне на дудочке сыграет, тоску разгонит? Позабыл, косой, как я тебя из ямы полуживого вытащил?
Тут и родня его, откуда ни возьмись, поддакивает.
— Где ж видано, — басит дядька Топтыгин, — чтобы в медвежьем углу капустой пахло? Хоть бы малинник развёл, еще ладно бы. А то выдумал — капуста! Тьфу.
— Так я и знала! — вставила тётушка. — В щах этому постояльцу самое место. А всё оттого, Мишенька, что ты охотиться перестал. Начинаешь с калачей да малины, а там и до капусты скатишься!
Пожалел Заяц Медведя, промолчал. А тот пасеку совсем запустил, крапивой ульи заросли. Сидит, из угла в угол карты метает. Одна радость осталась – заинькову дудочку послушать.
Заяц иногда как вспомнит свой луг, так и защемит сердце. Но жалко Медведя одного оставлять, да и волков боязно.
— Дело к зиме, нужно за дровами пойти, — говорит заяц.
— Попозже, — отвечает Медведь. – Вот как заморозки прижмут, тогда и сходим.
Наступили заморозки, иней по траве пошёл. Заяц опять:
— Пора, дядя Миша!
— Да ну, — ворчит Медведь с печи. — Вот пусть снег первый выпадет, тогда по первопутку на санях и привезем. А до тех пор дров под навесом хватит.
Выпал снег. Избу выстудило. Заяц Медведя не оставляет, а тот совсем закручинился, с печки не слезает:
— Сам иди, если хочешь!
— Так это же в самой чаще! Место там гиблое, плохое, волчье — не выдюжу я один! Пойдём вместе.
— Ишь, трусишка-хвостишка! Ладно, утром разбудишь — сходим.
Да только утром Медведь с печи слезть уже не смог — зазимовал. Пошел заяц один.
В самой чаще и налетели на него волки. Как заяц ни кричал, как ни звал на помощь — не пришёл Медведь. Он со сна-то слышал, да встать спячка не пустила, и решил он про себя, что померещилось.
Припустил заяц от волков, петляет, и вдруг — хруст! Медвежья повязка тугая за сучок зацепилась да и слетела прочь, осталась на кусте висеть.
И так зайцу легко бежать стало! Лапы будто сами силу вспомнили. Бежит, глаз открыть боится, вылетает из чащей — и замер. Места-то знакомые, родимые! Вынесли его лапы на родной луг. А волки сзади поотстали, с носом остались.
Посмотрел на простор широкий, вдохнул морозный воздух полной грудью — да и не стал к Медведю возвращаться.
Романтично. Всегда любил истории про дружбу лесных обитателей.
Годно. Пеши есчо, аффтар.
(Я вначале думал, что это Кицунов снова своих фуррей пихает).