Тред имени Григория Шкиля. В 2024г. вышел роман молодого русского писателя под названием "Куколд",
Аноним
02/02/26 Пнд 11:33:00
№
1
В 2024г. вышел роман молодого русского писателя под названием "Куколд", номинированный на литературную премию "Белый слон" в категории дебют. Кто читал? Мнения?
Павел Басинский пишет:
В этой откровенной и пронзительной книге автор бесстрашно погружается в лабиринт человеческих отношений, где любовь, ревность и самообман сплетаются в причудливый узор. Через судьбы своих героев он исследует феномен, о котором редко говорят вслух, — внутреннюю драму человека, вынужденного пересматривать самые основы своего представления о близости и доверии.
На страницах романа — не набор готовых ответов, а честное, порой болезненное путешествие в глубины психики. Автор не судит, не морализирует, а приглашает читателя вместе поразмышлять: где проходит грань между самопожертвованием и самоуничтожением, как не потерять себя в отношениях и возможно ли обрести свободу там, где, казалось бы, царит зависимость.
Живые диалоги, тонкие психологические наблюдения и неожиданные повороты сюжета делают эту книгу не просто исследованием сложного феномена, но и захватывающим литературным опытом. Для тех, кто готов заглянуть за кулисы человеческих страстей и задать себе неудобные вопросы.
Хуйня ебаная
Этот Гриша оказался ишаком, ибо во-первых не смог перевести cuckold с английского как рогоносец, а во-вторых это произносится по английски каколд, а не куколд, и эта ошибка Гриши стыдоба. И вообще, на планете Земле 2500+ языков, если как идиот притаскивать отовсюду слова, то ничего хорошего с языком не будет.
Сосачеров троллят.
>>1038984
>>1038988
>>1039125
>>1039142
>>1039243
>>1039284
Ждём теперь роман от зумера с названием Копрофил
Так кто читал-то?
Глава первая
Город дышал. Он дышал через вентиляционные решётки, через щели в асфальте, через ноздри людей, спешащих куда‑то и никуда. Воздух был густ — не от смога, а от данных: потоки биометрии, геолокации, эмоциональных профилей, всё это висело в воздухе, как пыльца в луче солнца, если бы солнце ещё пробивалось сквозь слой облаков и дронов.
Он стоял у окна. Стекло было холодным, почти живым — реагировало на прикосновение, показывало курс акций, погоду в Москве, пульс жены. Пульс был учащённым. 128 ударов в минуту. Слишком много для утренней зарядки. Слишком мало для страха.
«Она опять», — подумал он, но мысль расплылась, как чернила в воде. Вместо неё всплыло: запах кофе из автомата на углу, звук шагов за спиной вчера вечером, отражение в зеркале — седина на висках, морщины у глаз, будто кто‑то провёл по коже резцом.
Экран на запястье мигнул: «Сообщение от А.». Он не стал открывать. Знал, что там. Фразы, выстроенные с хирургической точностью: «Она была у него. Опять. Ты же не против, правда?» Последнее слово подмигивало, как смайлик с ядовитой улыбкой.
Против? Он усмехнулся. Против — это когда болит. А у него не болело. Было другое — странное, вязкое удовольствие, будто смотришь фильм, где главный герой делает что‑то запретное, а ты знаешь, что это твой фильм, и камера снимает тебя, наблюдающего.
Внизу, на улице, мелькнула её фигура. Платье — ярко‑алое, как сигнал тревоги, — развевалось на ветру. Рядом шёл он: высокий, с походкой хищника, с улыбкой, которую можно было разглядеть даже отсюда. Они смеялись. Звук доносился обрывками — смех, похожий на звон разбитого стекла, чьи‑то слова, заглушённые гудком автономного такси.
Она подняла голову. На секунду их взгляды встретились. В её глазах не было вины. Только вызов. И что‑то ещё — то, что он не мог назвать, но что заставляло его сердце биться чаще.
«Нравится?» — будто спросила она без слов.
«Да», — ответил он про себя. Мысль была чистой, прозрачной, как капля воды на горячем металле. Не ревность. Не боль. Удовольствие. Чистое, беспримесное, почти физиологическое.
Экран снова мигнул. Новое сообщение: «Ты странный, знаешь? Но мне это нравится». От кого — он не проверял. Это могло быть от А., от неё, от самого города, который подслушивал, подсматривал, собирал данные, чтобы потом продать их алгоритмам, предсказывающим желания.
Он отошёл от окна. В комнате пахло пластиком и чем‑то сладким — она оставила духи на тумбочке. Он взял флакон, поднёс к носу. Запах ударил в голову, как электрический разряд: цветы, пот, металл.
За стеной кто‑то кричал. Или пел. Звуки смешивались с гулом города, с биением его собственного пульса, с ритмом, который, казалось, исходил из самого асфальта. Всё это складывалось в мелодию — странную, диссонирующую, но завораживающую.
«Пусть», — прошептал он.
Пусть она идёт. Пусть смеётся. Пусть делает то, что хочет. В этом был смысл — не в верности, не в клятвах, а в этом странном, извращённом наслаждении от того, что всё идёт не так, как должно. Что мир трещит по швам, а он стоит у окна и улыбается.
Экран погас. Пульс жены на стекле замер на 130. Ветер гнал по улице обрывки голографических объявлений. Где‑то далеко завыла сирена — то ли полиции, то ли скорой, то ли просто очередной сбой в системе.
Он закрыл глаза. И услышал, как город дышит вместе с ним.
Комната пульсировала в такт городу: стены мерцали рекламными паттернами, пол слегка вибрировал от проходящих под землёй маглев‑поездов, воздух дрожал от неслышного гула Wi‑Fi‑сетей. Он подошёл к столу, взял чашку с остатками кофе — на дне расплылось тёмное пятно, похожее на карту какого‑то забытого континента.
«Что я чувствую?» — спросил он себя. Но вопрос рассыпался на части, как старая голограмма. Вместо ответа пришли обрывки:
запах её волос после дождя;
звук её смеха в темноте;
ощущение, будто он смотрит на всё это со стороны — через объектив камеры, через экран, через слой кода;
странное тепло в груди — не ревность, нет, а что‑то другое, почти научное любопытство: что будет дальше?
Экран на запястье снова ожил. На этот раз без сообщения — просто видеопоток. Её лицо крупным планом: губы чуть приоткрыты, глаза блестят, она говорит что‑то тому, другому, и её пальцы касаются его рукава. Изображение дрогнуло, на долю секунды проступила метка: «Трансляция одобрена. Конфиденциальность: уровень 3».
Он досмотрел до конца. Когда поток оборвался, в ушах ещё звучал её голос — искажённый компрессией, но всё равно узнаваемый.
«Нравится», — повторил он вслух. На этот раз не ей, а себе.
В углу комнаты мигнул индикатор — система предлагала синхронизировать воспоминания за последние 24 часа. Он махнул рукой: «Отклонить». Не хотел, чтобы алгоритмы анализировали то, что он чувствовал сейчас. Это было его — странное, запретное, почти противоестественное удовольствие от того, что она свободна. От того, что он позволяет ей быть свободной.
За окном стемнело. Город сменил палитру: неоновые вывески, голографические проекции, мерцание дронов‑курьеров. Где‑то вдалеке зазвучала музыка — не мелодия, а набор частот, подобранных нейросетью под настроение мегаполиса.
Он подошёл к шкафу, достал старую книгу. Бумажную. Страницы пожелтели, корешок треснул. «Дон Кихот». Ирония. Он открыл наугад:
«…истина, дочь времени…»
Время. Вот в чём дело. Всё это — её шаги, его спокойствие, город, дышащий данными, — всё это было частью какого‑то большого, медленного процесса. Может, он наконец‑то перестал быть ревнивым мужем и стал чем‑то другим? Наблюдателем? Соучастником? Автором истории, которую пишет не он, а она — своими поступками, своими выборами?
Дверь тихо открылась. Она вошла, оставив за собой шлейф духов и уличного шума.
— Ты всё видел, да? — спросила без тени вины.
Он кивнул.
— И?
Он посмотрел на неё — по‑настоящему, впервые за долгое время. Увидел не жену, не предательницу, а человека. Живого. Дышащего. Выбравшего свой путь.
— И мне нравится, — сказал он. — Правда.
Она замерла. Впервые за всё время в её глазах мелькнуло что‑то новое — не вызов, не насмешка, а удивление. Возможно, даже страх.
— Ты точно в порядке?
Он рассмеялся. Смех получился лёгким, почти детским.
— Впервые за много лет — да.
Город за окном вспыхнул огнями, словно подтверждая его слова. Где‑то далеко завыла сирена, но на этот раз звук был не тревожным, а почти праздничным.
Он протянул ей руку. Она помедлила — и вложила свою ладонь в его.
Экран на запястье мигнул в последний раз: «Эмоциональный профиль обновлён. Рекомендация: сохранить текущий режим».
Он проигнорировал уведомление.
— Ты правда… не злишься? — переспросила она, чуть склонив голову.
Он улыбнулся — спокойно, без тени игры.
— Нет. Я понял кое‑что важное. Моё удовольствие — не в том, чтобы владеть тобой. Оно — в том, чтобы видеть, как ты живёшь. По‑настоящему.
Она отпустила его руку, сделала шаг назад, окинула взглядом комнату — мерцающие стены, чашку с остатками кофе, книгу на столе. Всё казалось другим: не враждебным, не осуждающим, а… любопытным. Город за окном подмигнул неоновой вывеской: «Эмоциональный резонанс: 87 %».
— Расскажи, — попросил он тихо. — Как ты это чувствуешь? Твоё удовольствие.
Она замерла, подбирая слова. Впервые за долгое время ей хотелось не защищаться, не оправдываться, а поделиться.
— Это начинается с тела, — заговорила она медленно. — С ощущения ткани на коже. Вот сейчас — шёлк платья, лёгкий холодок на шее. Потом — запахи: дым от дронов, цветы из уличного автомата, твой одеколон… Всё это смешивается, как ноты в мелодии.
Она подошла к окну, провела пальцем по стеклу — оно отозвалось мягким свечением.
— Потом подключается город. Он подстраивается под меня. Видишь? — она кивнула на улицу. Голографическая реклама сменила изображение: вместо скучного анонса нового чипа появилась танцующая фигура в алом. — Он считывает моё настроение и усиливает его. Как усилитель сигнала.
Он подошёл ближе, встал рядом.
— А дальше?
— Дальше — люди. Их взгляды. Не просто «она красивая», а… признание. Когда кто‑то смотрит на меня и видит меня — не жену, не роль, а женщину, которая выбирает. Вот он, — она коснулась запястья, где мигнул аватар того мужчины, — он видел меня. Не боялся. Не пытался присвоить. Просто наслаждался тем, что я есть.
Её голос зазвучал увереннее:
— И самое главное — я разрешила себе это. Раньше я думала: «Если я хочу этого — я плохая». А теперь… — она рассмеялась, и смех получился звонким, почти детским, — теперь я знаю: моё удовольствие — это не предательство. Это жизнь.
Он кивнул, будто подтверждая какую‑то свою мысль.
— А со мной? — спросил он. — Что ты чувствуешь со мной сейчас?
Она повернулась к нему. В её глазах больше не было вызова — только честность.
— Страх, — призналась она. — Но не перед тобой. Перед тем, что это может что‑то изменить. И… радость. Потому что ты видишь меня. По‑настоящему. Не требуешь быть другой.
Город за окном вспыхнул огнями — ярче, праздничнее. Дроны выстроили в небе надпись: «Синхронизация: успешна».
Он протянул руку — не властно, а мягко, предлагая выбор. Она вложила свою ладонь в его, на этот раз без колебаний.
— Давай попробуем, — сказал он. — Жить так. Без масок. Без правил, которые нам кто‑то навязал.
— Да, — ответила она. — Давай.
Экран на запястье мигнул: «Эмоциональный профиль обновлён. Рекомендация: режим „Открытость“ — активировать?».
На этот раз он не стал отклонять. Кивнул — и система приняла команду.
В комнате стало светлее. Стены перестали мерцать рекламой, вместо этого на них заиграли мягкие волны цвета — оттенки синего и золотого, подобранные под их настроение. Пол под ногами слегка вибрировал в ритме их дыхания.
Она глубоко вздохнула, закрыла глаза на мгновение — и почувствовала, как напряжение последних лет тает. Удовольствие больше не было тайным, запретным. Оно стало общим.
— Спасибо, — прошептала она.
Он не ответил словами. Вместо этого он обнял её — не так, как раньше, не с собственническим жаром, а с теплом, которое давало свободу. И в этом объятии они оба почувствовали что‑то новое: не конец, а начало. Начало чего‑то, что раньше казалось невозможным.
Где‑то далеко, за пределами их квартиры, город продолжал дышать, пульсировать, собирать данные. Но для них в этот момент он стал не надзирателем, а свидетелем — молчаливым, неосуждающим, почти добрым.
— Ты правда хочешь знать? — спросила она тихо, почти шёпотом.
Он кивнул, не отводя взгляда. В его глазах не было жажды мести, ревности или собственничества — только искреннее любопытство и готовность принять любой ответ.
— Хорошо, — она сделала глубокий вдох, словно собираясь с силами. — Тогда слушай.
Она отошла к окну, оперлась на подоконник, будто ей нужна была точка опоры. Стекло под пальцами отозвалось лёгким теплом и мерцанием данных — город считывал их состояние, но на этот раз не предлагал решений, а просто фиксировал.
— Всё началось с ощущений, — заговорила она. — С того, как ткань платья скользила по коже, когда я шла к нему. С запаха его одеколона — что‑то металлическое, с нотками бергамота. Я запомнила каждую деталь, будто мой мозг решил сохранить это в памяти навсегда.
Она повернулась к нему, и в её глазах появилось что‑то новое — не стыд, а откровенность.
— Когда он коснулся моей руки, я почувствовала… электричество. Не метафору, а реальное покалывание в пальцах. Словно наши тела обменялись сигналами, и система подтвердила: «Синхронизация: успешна».
Он слушал, не перебивая. На запястье мигнул экран — какое‑то уведомление, но он проигнорировал его.
— Мы зашли в тот бар, где стены меняют цвет в зависимости от эмоций, — продолжала она. — И когда он посмотрел на меня — по‑настоящему, не как на красивую картинку, а как на человека, — всё вокруг стало ярче. Фиолетовые огни на стенах заиграли новыми оттенками, музыка ускорила ритм, подстраиваясь под наше сердцебиение.
Она улыбнулась, вспоминая:
— Он заказал мне коктейль — «Код доступа» с жидким азотом. Я сделала глоток, и вкус взорвался во рту: сначала горький, потом сладкий, потом острый. И в этот момент я поняла — я хочу этого. Не как запретного плода, а как части себя, которую я долго прятала.
Её голос стал тише, но увереннее:
— В машине по дороге к его дому я чувствовала, как город следит за нами — не осуждающе, а почти заботливо. Голографические указатели подсвечивали наш маршрут, дроны выстраивались в арки над дорогой. Это было… красиво. Будто весь мир решил, что этот момент должен случиться.
Она замолчала на секунду, подбирая слова.
— А потом… — она сделала паузу, — потом всё стало ещё проще. Потому что не было лжи. Не было игры. Я не притворялась кем‑то другим. Я была собой. И он видел меня такой — настоящей. Без масок. Без правил.
Она посмотрела ему в глаза:
— И это было самое сильное удовольствие из всего. Не тело, не прикосновения — а признание. То, что я могу быть такой, и это нормально.
Он молчал, переваривая услышанное. В комнате стало теплее — система, видимо, считывала их эмоциональное состояние и подстраивала микроклимат. Стены больше не мерцали рекламой, а показывали мягкий градиент от синего к золотому — цвета спокойствия и доверия.
— Спасибо, что рассказала, — наконец произнёс он. — Это… неожиданно. Но я рад, что ты поделилась.
— Я боялась, что ты возненавидишь меня за это, — призналась она.
— Нет, — он подошёл ближе, но не коснулся её, давая пространство. — Я понял кое‑что другое. Моё удовольствие — не в том, чтобы ты принадлежала только мне. А в том, что ты живёшь. По‑настоящему. И делишься этим со мной.
Город за окном вспыхнул огнями, будто аплодируя этим словам. Дроны выстроили в небе надпись: «Связь: укреплена».
Она рассмеялась — легко, свободно, без тени напряжения.
— Значит, мы… — начала она.
— Да, — перебил он. — Мы. Вместе. Но по‑новому. Без старых правил.
Она шагнула к нему и на этот раз сама взяла его за руку.
— Тогда давай продолжим, — сказала она. — Жить. Чувствовать. Делиться.
Экран на запястье мигнул в последний раз: «Эмоциональный профиль обновлён. Рекомендация: режим „Доверие“ — активирован».
На этот раз они оба проигнорировали уведомление. Им больше не нужны были подсказки алгоритмов — они нашли свой путь.
АХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХААААХАХАХАХАХАХАХАХ
>>1040895
>>1040896
Запости что-нибудь реально кринжовое. Пока просто нудятина для тешения чсв селедок.
> Город дышал. Он дышал через вентиляционные решётки, через щели в асфальте, через ноздри людей, спешащих куда‑то и никуда.
> Серега рожал. Он лежал на земле, широко расставив согнутые в коленях черные от кровищи и грязи ноги, и тужился, дико кряхтел, мелко дрожа опавшим вдруг животом.
Одна и та же ритмика.
>Серега рожал. Он лежал на земле, широко расставив согнутые в коленях черные от кровищи и грязи ноги, и тужился, дико кряхтел, мелко дрожа опавшим вдруг животом
Хоть кто-то выкупил.
